Спорные моменты в творчестве Мережковского

Еще раз приходится повторить: при всем внешнем разнообразии и внушительном объеме единая идея пронизывает сочинения Мережковского последних лет, написанные в форме художественно-философской прозы: «Наполеон» (т. 1—2, 1929), «Тайна Запада: Атлантида — Европа» (1931), «Иисус Неизвестный» (т. 1—2, 1932—1933), «Данте» (т. 1—2, 1938). Эти его книги еще не стали достоянием анализа критики в силу объективно-исторических причин. Поэтому нельзя не согласиться с выводом зарубежного литературоведа Глеба Струве: «Последнее слово о Мережковском еще не сказано».

Несмотря на свою европейскую известность (вместе с Буниным и Шмелевым он был кандидатом на Нобелевскую премию), несмотря на активное участие в литературной жизни (популярными стали учрежденные им и Гиппиус заседания «Зеленая лампа»), в эмиграции Мережковский становится постепенно фигурой архаичной, почти выморочной. Букин записывает в дневник: «Вечер Мережковск {ого} и Гиппиус у Цетлиной. Девять десятых, взявших билеты, не пришли. Чуть не все бесплатные, да и то почти все женщины, еврейки. И опять он им о Египте, о религии! И все сплошь цитаты — плоско и элементарно до нельзя».

Когда фашистская Германия напала на нашу страну, Мережковский, 76-летний старик, выступил по радио, где сравнил Гитлера... с Жанной д'Арк! Большинство эмигрантов отвернулось от него. И когда полгода спустя после этой радиопередачи Мережковский скончался (9 декабря 1941 года), проводить его в последний путь в православной церкви святого Александра Невского на улице Дарю в Париже собралось всего несколько человек.

В отличие от Мережковского, для другого писателя, прозаика и драматурга — А. М. Ремизова (1877—1957) тяготение к архаике было попыткой прорваться к живому русскому средневековью, реставрировать язык в том виде, как он звучал «до Петра». В многочисленных книгах, выпущенных за рубежом (Ремизов выехал из России в 1921 году, полагая, что скоро вернется назад — «русскому писателю без русской стихии жить невозможно») — «Россия в письменах» (1922), «Русалия» (1923), «Трава-мурава. Сказки и влияния» (1922), «Звенигород окликанный. Николины притчи» (1924) и т. д., он продолжает пересказ преданий, апокрифов, легенд, стремясь обнажить эмоциональное., духовное начало мифа, освободив его от штампованного восприятия. Реальность в его книгах прослаивается фантастикой, материал расположен причудливо, часто используются «сны» — не только как эпизоды повествования, но и как принцип сюжетного построения. «Нет дара последовательности, а все срыву»,— говорил о своем творчестве сам Ремизов.

Во всех своих произведениях писатель мучительно и неустанно ищет опровержения собственному безнадежному выводу: «Человек человеку — бревно». Он никогда не смотрит со стороны на страдания своих героев, но, подобно Достоевскому и Гоголю, находится «внутри» повествования, будучи кровно близок им и как бы перенося их унижения и мучения на самого себя. «Веду свое от Гоголя, Достоевского, чудное и праведное — от Лескова»,— говорил Ремизов. Оживление древнерусской литературы, обогащение писательского словаря, перенесение поэтической метафоричности на прозу, поиски новых синтаксических и лексических возможностей литературного языка — все это оказало заметное воздействие на «орнаментальную» прозу 20-х годов, на творчество Е. И. Замятина, молодых писателей из содружества «Серапионовы братья» (К. А. Федин, М. М. Зощенко), раннего Л. М. Леонова, Б. А. Пильняка и др. Отдельно стоят «вспоминательные» книги Ремизова «В розовом блеске» (1952) и «сочинение как работает парикмахер» (1957), где сквозь изощренную стилистику проступают живые черты современников писателя, его близких. В последние годы жизни Ремизов проявлял большой интерес к жизни в России, принял советское подданство. Умер 26 ноября 1957 года в Париже, ослепший и полузабытый.

В эмиграции продолжали работать Аркадий Аверченко и Н. А. Тэффи, писатели-союзники, своим творчеством составившие целую эпоху в нашей отечественной юмористике, стихии смеха: большею частью веселого — у Аверченко и грустного — у Тэффи. Впрочем, такая характеристика более всего применима к их дореволюционному творчеству.